В доме столяра Мориса Дюпле царила суета. За окном падал редкий для Парижа снег, покрывая серые камни пеленой, а внутри, на кухне, пахло хвоей, жареным луком и обещанием праздника.
Семейство разъехалось по праздничным надобностям. Огюстен, брат Максимилиана, вместе с сестрой отправился на другой конец города — поздравлять старого товарища из лицея, который был нездоров и одинок. Супруги Дюпле с младшими детьми пошли к дальним родственникам, чтобы вручить скромные подарки. Старшая же дочь, Элеонора, осталась хозяйничать, а помогать ей вызвался сам Максимилиан Робеспьер.
Девушка, румяная от жара печи, повязала чистый фартук. Робеспьер, обычно погруженный в бумаги, с неожиданной легкостью закатал рукава простого камзола.
— Итак, Корнелия, — сказал он с легкой улыбкой, осматривая разложенные на столе продукты. — Республика одерживает победы на границах, а нам предстоит одержать свою — на кухне.
Первым делом принялись за огурцы со сметаной. Робеспьер тщательно очищал зеленые овощи, затем нарезал их на почти прозрачные кружочки.
— Точность заслуга не только спартанцев, но и поваров, — пошутил он, а парарельно солил ломтики и аккуратно выкладывал их на блюдо. Дюпле тем временем приготовила густую, желтоватую сметану, смешав ее со щепоткой соли. Она показала ему, как правильно «уложить» сметану поверх огурцов горкой, а затем щедро посыпала все мелко нарубленным укропом, чей свежий аромат мгновенно разлился по кухне.
— Зелень — как добродетель, — заметил Максимилиан, вдыхая запах. — Она украшает самое простое блюдо.
Затем настал черед похлебки из черного хлеба. Здесь Неподкупный проявил неожиданную эрудицию. Как оказалось, в детстве Максимилиана Карро часто готовили её, что впрочем нисколько не удивляло. Пока он задумчиво вёл рассказ, Элеонора ставила на огонь котелок с водой для грибного навара. Сухие лесные грибы, пахнущие осенней сыростью и землей, уже плавали в кипятке, отдавая бульону темно-золотистый цвет и глубокий, бархатный вкус.
Максимилиан взял в руки черствую краюху хлеба. Он тер его на крупной железной терке с усердием, словно готовил речь. Крошки летели во все стороны, оседая на волосах, отчего сдержать улыбки было невозможно. Отдельно на сковороде с растопленным маслом жарилась мелко нарезанная луковица до прозрачно-золотистого состояния. Потом они смешали хлебные крошки с луком и потушили вместе несколько минут, пока хлеб не пропитался маслом и не потерял свою сухость.
— Это аллегория, — вдруг произнес Робеспьер, помешивая смесь ложкой. — Черствые предрассудки старого режима должны быть размягчены огнем революции и питательным соком народной мудрости. — он сделал паущу, а затем вдруг добавил, — ... И заправлены сметаной, — лукаво улыбнувшись и вливая густые белые струйки в котелок с грибным наваром и хлебной поджаркой. Затем они добавили щепотку трав, дали супу прокипеть, и кухня наполнилась благоуханием, в котором дымная глубина грибов сочеталась с кисловатой нотой хлеба и пряностями.
Пока суп томился на краю печи, граждане занялись икрой из соленых грибов. Элеонора мелко-мелко рубила упругие соленые рыжики, а Робеспьер с тем же тщанием продолжал резать огурцы, но уже вместе с пучком зеленого лука. Руки порой соприкасались над миской, чтобы смешать все ингредиенты, а затем, чтобы полить смесь душистым маслом, которое заиграло янтарными бликами на срезе грибов.
— Простота и естественность, — пробормотал Робеспьер, пробуя икру на кончик ножа. — Вот истинный вкус Республики.
Затем пара взялясь за необычное кушанье из баранков. Сухие, твердые кольца Максимилиан ломал с легким хрустом, складывая в глиняный горшок. Элеонора же залила их крутым кипятком.
— Нужно дать им время, дабы они смогли впитать влагу и стать снова мягкими, — объяснял он. — Как и народу нужно время, чтобы впитать идеи.
Позже воду слили, и баранки залили луком, пассерованным в масле до медового оттенка. Аромат стал праздничным, сдобным, по-домашнему уютным.
Наконец на стол возлегла тушка индейки — роскошь, сделанная возможной лишь по особому праздничному случаю. Дюпле обжаривала на сковороде грудинку с луком и кореньями, а Робеспьер в огромной ступке толок в крошку остатки хлеба для панировки. Он добавил в крошки яйца, специи, смешал с размоченными в молоке сушеными сливами. Получившаяся масса была ароматной и податливой.
— Теперь же самый ответственный момент, — сказала Элеонора и принялась поддерживать тушку, которую обеими руками аккуратно заполнял начинкой Максимилиан, утрамбовывая, но не слишком сильно. Потом разрез зашили, хоть и не портновски изящными, но удивительно крепкими стежками.
Индейку отправили в печь. Ответственность за контроль огня взял на себя Робеспьер. Он подкладывал поленья определенной толщины, регулировал жар заслонкой, повинуясь указаниям Элеоноры, будто выполнял стратегический манёвр. Его лицо, освещенное оранжевым светом пламени, потеряло следы усталости от заседаний Комитета.
В последний раз Элеонора отправилась в холодную кладовую и вернулась с загадочным сверкающим предметом на тарелке.
— Гражданин Робеспьер, встречайте нашего янтарного гостя – холодец!
Максимилиан пристально взглянул на полупрозрачный, переливающийся в свете лампы брусок, внутри которого, как в речном льду, застыли узоры из мяса, моркови и зелени. Его брови удивлённо поползли вверх.
— Это... съедобно? — спросил он с неподдельным научным интересом, будто рассматривал новый законопроект. — Оно дрожит, словно тиран.
Элеонора, ловко провела ножом по краю формы. Холодец с тихим, упругим хлюпанцем выскользнул на блюдо, всё так же покачиваясь.
— Это концентрат бульона и совести хорошей хозяйки. Его надо варить долго, с почтением, тогда он и застынет достойно.
Робеспьер, всё ещё очарованный невиданным явлением, осторожно дотронулся до его поверхности кончиком ножа. Поверхность слегка прогнулась, а затем снова выровнялась.
— Удивительно. Как республиканская добродетель, — заключил он после паузы. — На вид хрупкая и прозрачная, но на проверку упругая и основательная. И, я надеюсь, так же питательна для духа.
Максимилиан кивнул, в последний раз окинув взглядом дрожащее, залившееся золотистым светом чудо, прежде чем отнести его на общий стол, уже ломившийся от их скромных, но с любовью приготовленных трудов.
Опустив руки в таз с теплой водой и смывая с пальцев запах лука и укропа, Максимилиан вдруг услышал за окном громкие возгласы и взрывы смеха. Нахмурившись, он двинулся к двери, вытирая руки о тряпицу.
Открыв дверь, он обомлел.
Прямо перед домом, в падающих сумерках, разворачивалась немыслимая картина. Луи Антуан Сен-Жюст, чье лицо обычно было холоднее зимнего неба, хохотал, держась за руку Бертрана Барера, который пытался стряхнуть снег с макушки. Но главным чудовищем зрелища был Жорж Дантон. Огромный, могучего сложения трибун был превращен в снежную бабу: два огромных, торжественно возвышающихся снежных «бюста» красовались у него на груди. Сам он, весь осыпанный снегом и багровея от смеха и усилий, пытался отряхнуться, но только ронял с себя комья, вызывая новые взрывы хохота у зрителей. Вокруг этой сцены вертелся Камиль Демулен, лихорадочно лепя снежки и выкрикивая строчки, вероятно, из своей будущей похабной газетки на случившееся.
- Подпись автора
Народ... мой народ!.. Я твой, я принадлежу тебе. Нет во мне ничего, что бы не было твоим... Возьми меня, вкуси, испей. Прими в жертву все мое существо!.. Величественный народ! Счастлив тот, кто вышел из твоих недр! Еще счастливей тот, кто может умереть ради твоего счастья!
МОЙ МИЛЫЙ ДРУГ! 
ЗДРАВСТВУЙ! ТАК РАДОСТНО ТЕБЯ ВИДЕТЬ!!!! 
С ПРАЗДНИЧКОМ ТЕБЯ!!! 
